Севда Мамедова – педагог, слышащий душу до того, как она зазвучит
В Бакинской музыкальной академии есть особая категория тишины. Она возникает после удачной фразы педагога, после точно найденной интонации, после внезапного озарения студента, который еще минуту назад воспроизводил звуки, а теперь впервые музыкой представляет самого себя. В этой тишине, густой и почти осязаемой, особенно ясно понимаешь: настоящая школа начинается там, где преподаватель работает уже не только с голосом, а с внутренним устройством человека.
Педагог Бакинской музыкальной академии, лауреат медали «Терегги», доцент Севда Мамедова, юбилей которой мы с большим чувством гордости и признательности отмечаем в этом году, принадлежит к числу тех педагогов, о которых в музыкальной среде говорят с уважением, благодарностью и осторожной внутренней дисциплиной. Ее имя давно связано с азербайджанской вокальной культурой как с территорией профессиональной чести, высокой требовательности и тончайшего художественного слуха.
Она не ищет внешнего блеска, хотя сама ее биография достойна именно такого света – света большой истории о женщине, которая десятилетиями воспитывала голоса, характеры, сценическое достоинство и чувство меры. Ее студенты становились лауреатами престижных конкурсов, выпускники – заслуженными артистами, президентскими стипендиатами, яркими фигурами академической и эстрадной сцены. Однако за всеми этими победами стоит самое трудное – ее умение распознать в человеке будущую высоту еще тогда, когда тот сам о ней даже не догадывается.
Севда Мамедова – из тех людей, чья судьба была словно услышана заранее. Музыка вошла в ее жизнь очень рано, почти с детства стала не столько увлечением, сколько средой существования. В ее семье по обеим линиям музыка была частью домашней атмосферы, родовой интонацией, внутренней культурой, которая передается через слух, память, привычку жить в созвучии. По линии отца все были необычайно музыкальны. Отец обладал абсолютным слухом – даром, который нельзя приобрести, его можно лишь получить как благословение и испытание одновременно. Дядя по отцовской линии был профессиональным настройщиком фортепиано и с поразительной легкостью воспроизводил в домашнем кругу джазовые мелодии – в то время это уже было модным направлением, особенно после знаменитой «Серенады солнечной долины». Этот семейный джазовый нерв, эта свобода импровизации, это ощущение, что музыка может быть и дисциплиной, и полетом, наверняка оставили в будущем педагоге особый след.
У дедушки была фисгармония – инструмент, который сегодня звучит уже почти как предмет из музыкальной археологии, а тогда это было частью живой среды. Маленькая, хрупкая девочка тянулась к нему с упрямством человека, уже угадавшего свое предназначение. Извлекать звук было трудно: инструмент требовал усилия ножных педалей, а детское тело еще не обладало нужной силой. Но именно в таких сценах иногда и проявляется подлинная будущая биография: там, где ребенок не может, но все равно пытается; где физическая сложность только усиливает внутреннее влечение; где музыка притягивает как тайна, которую необходимо разгадать.
По материнской линии музыкальная опора была столь же мощной. Тетя Севды ханум училась у знаменитого мугаматиста Сеида Шушинского – имя, которое само по себе означает школу, традицию, связь поколений. Она была солисткой в хоре Государственного ансамбля песни и пляски при филармонии, и эта среда 1950–1960-х годов, с ее сценической культурой, дисциплиной, уважением к репертуару и высокой планкой исполнительства, стала важной частью семейной памяти. Севда ханум бывала на этих концертах, наблюдала за артистами, впитывала атмосферу сцены, слышала выдающиеся голоса. Тетя дружила с выдающейся танцовщицей и хореографом Розой Джалиловой, и этот круг общения, конечно, расширял горизонты восприятия молодой души. Она слушала Нармину Мамедову, Мамеда Салманова, и эти впечатления оставались в ней не как биографические эпизоды, а как эмоциональные знаки судьбы. Для нее это было чудом, словно звучание приходило из ее собственного внутреннего мира, давно ждавшего, когда ему дадут голос.
Способность к пению проявилась у нее очень рано, еще в детском саду. И этот почти кинематографический эпизод многое объясняет в ее последующей жизни: воспитатели порой не отпускали девочку к маме, пока она не споет или не станцует. Ребенок плакал, не понимая, почему задерживают, а взрослые сияли от радости, когда она начинала исполнять что-то для них. В этом эпизоде уже присутствует вся будущая дуга ее судьбы: слезы, искусство, требование, публика, внутреннее сопротивление, а затем – победа музыки, способной преобразить пространство и настроение окружающих.
Позже Севда ханум пела в детском хоре под руководством Афсара Джаванширова и была солисткой этого хора. Сохранились даже ее ранние записи, которые хранятся в золотом фонде: важная деталь, потому что память о голосе в детстве часто растворяется, а здесь она буквально зафиксирована. Среди ее первых вдохновительниц были Имма Сумак и Лолита Торрес – выбор очень характерный. С одной стороны, редчайшая вокальная природа, почти мифологическая по тембровому диапазону и экспрессии; с другой – сценическая притягательность, обаяние, эмоциональная ясность. В этих именах как будто уже угадывается будущая эстетика самой Севды ханум: внимание к голосовой индивидуальности, к драматизму, к сценической правде, к той точке, где техника встречается с эмоциональной подлинностью.
Когда она впервые переступила порог консерватории, это было пережито как вступление в священное пространство. Для нее консерватория была храмом искусства – миром высокой культуры, о котором мечтают издалека, с трепетом, со смесью восторга и смущения. Атмосфера студенческих лет усиливала это ощущение. Она оказалась среди одаренных девушек из известных творческих семей: Севиль Амировой, Нигяр Ахундовой, сестер Наджафзаде, Аллы Байрамовой, Эльнары Дадашевой, Пярвин Гаджиевой – дочери великой Амины Дильбази и выдающегося композитора Джовдата Гаджиева, а также покойной Рахили Гасановой. И все же этот круг вовсе не производил впечатления высокомерного блеска. Напротив – благородство сочеталось со скромностью. Именно такая среда и формирует вкус: когда талант существует без дешевой демонстративности, когда искусство остается внутренней ценностью, а не инструментом самоутверждения.
В юности Севду ханум сильно тянуло к драматическому искусству, к театру, к сценическому перевоплощению. Это важный штрих: в дальнейшем именно это чувство драматического ядра будет отличать и ее педагогический метод. Для нее голос всегда связан с образом, интонация – с характером, исполнение – с внутренней ролью. Она мыслит музыку не как набор звуковых задач, а как художественную жизнь, проживаемую заново в каждом произведении. Во время педагогической практики она почувствовала, что преподавание увлекает ее по-настоящему. В тот момент определилась не только профессиональная линия, но и жизненная миссия.
Сегодня за плечами Севды Мамедовой 48 лет педагогической деятельности. Это целая эпоха, вместившая смену художественных поколений, распад одной системы, рождение другой, борьбу школ, трансформацию эстетических ориентиров, цифровую революцию, изменение самого темпа восприятия искусства. В этой длинной дистанции было всё: скепсис, признание, ученики, победы, усталость, внутренние кризисы, новые открытия. Ее путь в профессию не выглядел очевидным для окружающих. Она сама не выступала как певица, и потому в начале карьеры столкнулась с настороженным отношением. В музыкальном училище ей задавали прямой и даже колючий вопрос: как можно преподавать вокал, не будучи певицей, не выступая на сцене? Для среды, склонной к простым ярлыкам, это казалось почти парадоксом.
Ответ Севды ханум был дан не словами, а временем. Она попросила дать ей шанс на два-три года – срок, за который можно либо подтвердить свое право на профессию, либо уйти без самообмана. Итог не заставил себя ждать. Уже на третьем году ее преподавательской деятельности студентка Севды ханум заняла второе место на межучилищном конкурсе в Шуше в 1983 году. Для молодого педагога это было знаком: путь выбран верно. Педагоги, в числе которых была и Рахиля Джаббарова, особо отмечали профессиональную точность, методическую чуткость и подлинно созидательный характер работы Севды ханум. Этот успех стал доказательством того, что преподавание вокала требует гораздо большего, чем только сценический опыт. Здесь нужны внутренний слух, интеллектуальная тонкость, психологическая зоркость, способность раскрывать в другом то, что еще скрыто даже от него самого.
Именно тогда она начала особенно ясно ощущать: в студентах живут целые художественные миры, и работать нужно с каждым из них бережно, точно, бескомпромиссно. За дыханием, звуковедением, интонацией, дикцией, фразировкой всегда стоит личность. За голосом стоит судьба. За исполнительской задачей стоит характер. Ее педагогика выросла из этого понимания. Она всегда была строгой и требовательной, прежде всего к себе, а уже затем к тем, кого учила. Некоторые студенты болезненно воспринимали эту строгость, особенно в молодости, когда мечта о славе обычно кажется легче труда. Однако позже многие писали ей письма с признанием: только став взрослыми, они поняли ценность ее жесткой честности.
Для Севды ханум педагогика связана с воспитанием внутреннего стержня. Она убеждена: искусству нельзя научить человека, если в нем не воспитывается личность. В ее понимании голос – это также моральная категория. Петь означает быть честным перед собой и перед слушателем. Сцена без внутренней правды всегда выдает фальшь, какой бы эффектной ни казалась внешняя оболочка. Поэтому она учила студентов не только вокальным законам, но и жизненной оптике: как выдерживать соблазны, как отличать настоящее от поддельного, как работать на свое имя, пока имя не начнет работать на тебя. Ее знаменитая формула «до тридцати лет человек работает на свое имя, а после тридцати имя начинает работать на него» звучит как профессиональный завет целому поколению молодых артистов.
Ее музыкальная чувствительность поистине редка. Она сама говорит о ней как о почти физической тонкости восприятия. Во время учебы в консерватории это замечали и педагоги, в числе которых был педагог по специальности Кямал Гамидович Керимов, а особенно важной фигурой была для нее преподаватель по камерному пению, покойная Розалия Григорьевна Мижирицкая. Она умела объяснить сущность произведения двумя-тремя фразами, а дальше включалось уже внутреннее художественное чутье самой студентки. Севда ханум входила в музыкальный образ до такой степени, что растворялась в нем целиком. Слезы были не эмоциональной слабостью, а формой предельного вхождения в музыку.
Эта обостренная реакция сопровождала ее с юности. Она не могла спокойно слушать реквиемы Верди, Моцарта, Шуберта. Эти сочинения слишком глубоко проникали в душу. Одно из самых сильных впечатлений связано с исполнением народной артистки Фидан ханум Касимовой. Исполнение ею романсов и арий азербайджанских и зарубежных композиторов стало для молодой Севды ханум событием почти потрясающей силы. Настоящее бельканто, бесподобная интонационная красота, масштаб дыхания – все это вызвало слезы, которые невозможно было скрыть перед самой собой.
Та же сверхчувствительность позже сработала и в педагогике. Когда в ее класс в музыкальном училище пришел пятнадцатилетний Эльнур Гусейнов, она сразу почувствовала – перед ней уникальный случай. Он схватывал все мгновенно, улавливал смысл буквально с нескольких замечаний, пел всей душой. Таких студентов, признается она, за всю практику было не более пяти-шести. Эльнур оказался одним из тех редких природных явлений, когда педагог получает счастье встретить готовую к полету душу и помочь ей взлететь выше.
Особое место в ее памяти занимает и покойный Рагим Рагимли. Он приходил к ней за советом, приносил свои произведения, просил показать, как лучше их исполнить. Выпускник композиторского отделения класса Фараджа Караева, автор, исполнитель, артист с яркой индивидуальностью, он соединял в себе несколько дарований сразу. Севда ханум одной из первых увидела в нем масштаб и одновременно опасность среды, которая могла его поглотить. Она предупреждала его о коварстве шоу-бизнеса, о том, как быстро индустрия способна разрушить хрупкий баланс между талантом и судьбой. Позже, когда тревожные предчувствия подтвердились, это стало для нее личным потрясением. Такие истории показывают, насколько глубоко она входила в жизнь своих студентов: для нее педагогическая связь не заканчивалась дверью класса.
Вокруг ее занятий в музыкальном училище ходили слухи: слишком много эмоциональной вовлеченности, слишком необычная атмосфера, слишком сильная отдача. Она и сама понимала, что не умеет работать формально. Позже она попыталась сделать себя строже, сдержаннее, холоднее. Этого эксперимента хватило на две-три недели. Потом все вернулось: внутренняя энергия, полное включение, ощущение, будто во время урока открывается особый канал. Она просила студентов не перебивать ее, потому что «идет процесс». Для кого-то это могло показаться странным, но те, кто действительно понимал природу искусства, знали: именно так и работает подлинное педагогическое вдохновение.
При этом ее интерес к студентам всегда выходил далеко за рамки узкопрофессионального общения. Она вникала в их личные проблемы, направляла, давала жизненные советы, предостерегала, поддерживала. Годы спустя они возвращались с благодарностью не только за вокальную школу, а за умение сохранить себя. И это, пожалуй, один из самых точных критериев масштаба педагога: когда ученики вспоминают не только о том, как их учили петь, но и о том, как их учили жить достойно.
Севда ханум принадлежит поколению, в котором советская школа была основой ремесленной строгости. Эта школа дала ей фундамент: дисциплину дыхания, уважение к технике, к ремеслу, к системной работе над фразой, словом, звуком. В ее памяти эта эпоха остается временем высокого профессионального стандарта. Вместе с тем она ясно понимает и то, что независимый Азербайджан принес музыке новое дыхание – право звучать собственным национальным голосом, раскрывать идентичность, соединять канон с живым духом культуры. Она умеет видеть обе стороны исторического перехода. С одной стороны, ушла та беспощадная школьная строгость, которая воспитывала терпение и уважение к долгому пути. С другой – появилась свобода выбора, многоголосие эстетик, открытость миру, доступ к мировым сценам и технологиям.
Она вовсе не склонна к пустому культурному пессимизму. Севда ханум признает силу современного времени, его ресурсы, его образовательные возможности. Молодежь сегодня имеет доступ к тому, о чем ее поколение не могло и мечтать: записи, методики, переводы, интерпретации, YouTube, возможность продолжать обучение за рубежом, работать в иной международной среде. Но при всем этом она остается убежденной: живой звук ничто не заменит. Для нее именно живое исполнение – подлинная территория искусства. Более того, она предчувствует, что в ближайшем будущем живое пение станет особой редкостью и ценностью, почти дефицитом на фоне тотальной технологизации.
Эта убежденность распространяется и на эстраду. Севда ханум с редкой принципиальностью отвергает расхожее мнение о том, будто эстрадную песню нельзя исполнять академически поставленным голосом. Для нее такая установка звучит абсурдно. Главным остается качество постановки голоса, отношение к слову, артикуляции, акцентам, смыслу фразы. Во время стажировки в Москве, в Гнесинской консерватории в 1986 году, она наблюдала, насколько серьезно там строилась работа и на эстрадном отделении: как тщательно занимались согласными, как вели гласные, как добивались точности в каждой детали. Это сформировало у нее еще более твердое убеждение: поверхностное отношение к вокалу губительно в любом жанре.
С острой болью она говорит и о культуре слушания, о культуре поведения в зале, о сценическом этикете. Один из случаев по-настоящему потряс ее: концерт туркменских артистов во Дворце Гейдара Алиева, где во время исполнения солистами романса «Сенсиз» Узеира Гаджибейли люди демонстративно вставали и уходили, причем даже из первых рядов. Для нее это стало симптомом гораздо более широкой проблемы – ослабления внутреннего уважения к большой музыкальной культуре. Она воспринимает подобные вещи почти физически болезненно, потому что знает цену репертуару, имени композитора, живому звучанию, сценической ситуации.
И все же в этом портрете Севды ханум важнее всего не критическая интонация, а редкое сочетание силы и ранимости. Севда ханум производит впечатление человека, который умеет быть жестким в профессии и предельно тонким в восприятии. Она может требовать, отрезвлять, спорить, идти против течения, предупреждать студентов о тщеславии, о самодовольстве, о соблазне легкого успеха. И одновременно плакать от великого исполнения, переживать чужую судьбу как свою, возвращаться домой выжатой до предела после уроков, в которых отдала всю энергию без остатка.
Ее девиз удивительно точен и многое объясняет: «Мой стакан невелик, но я пью из своего стакана». В этом есть и достоинство, и профессиональная скромность, и отказ от карьерной пластичности, и верность собственной мере. Она гордится тем, что никогда никому не льстила, не преклонялась ради выгоды, не просила лишнего. Этому же учила студентов: добывать свой насущный хлеб самим, идти против ветра, не подстраиваться, не обольщаться, не предавать внутренний кодекс ради внешнего удобства.
В эпоху, когда сцена все чаще превращается в индустрию быстрых эффектов, Севда ханум остается фигурой редкой чистоты жанра. Она по-прежнему верит, что певцом человека делает душа. Приводит студентам примеры Нармины Мамедовой, Шовкет Алекперовой, Акифа Исламзаде, из зарубежных исполнителей такие примеры как Лучано Поворотти, Хулио Иглесиас, Демис Руссос, Джо Дассен, – артистов, у которых масштаб личности и эмоциональной правды оказывался сильнее чисто вокальной демонстративности. Она учит молодых исполнителей не выходить на сцену с самоуверенной пустотой. Ее формула сурова и точна: чтобы на сцене показать себя на сто процентов, нужно быть готовым на двести пятьдесят.
Сегодня, когда на смену приходят молодые педагоги, она смотрит на этот процесс с мудрой усталостью и достоинством. Да, это естественный ход времени. Да, школа должна обновляться. Но сама ее фигура уже стала частью той самой традиции, без которой никакое обновление не имеет веса. Ее бывшие студенты, став преподавателями, признаются: так, как она, они преподавать не смогут, не хватит сил. И в этой реплике заключено, пожалуй, самое точное признание масштаба Севды ханум.
Она принадлежит к тем людям, чье подлинное влияние измеряется не афишами и не юбилейными формулами. Ее след остается в голосах. В способе артиста держать паузу. В интонации, с которой произносится слово. В честности, которую слышит зал. В культурной памяти страны, где искусство еще держится на людях, умеющих работать с душой как с главным инструментом.
Таким образом, Севда ханум Мамедова – это педагог, чья биография сложилась из семейной музыкальности, детской зачарованности звуком, консерваторского трепета, профессионального скепсиса, который пришлось преодолеть, десятилетий строгой работы, великих студентов, слез от музыки, верности ремеслу, внутренней свободы и нравственной требовательности. В ее судьбе удивительно соединились школа и интуиция, дисциплина и вдохновение, женская тонкость и почти стальная профессиональная воля.
И, возможно, именно поэтому ее творческий портрет так притягателен. В нем есть все, что делает фигуру по-настоящему большой: происхождение, стиль, испытание, миссия, характер, эпоха, результаты и тот редкий свет людей, посвятивших себя служению искусству всерьез. Не для внешнего ореола. Не ради титулов. Ради того, чтобы в мире было больше чистого звучания, и больше людей, умеющих услышать себя.
Абульфаз Бабазаде
культуролог-японовед,
член Союза журналистов Азербайджана,
вице-президент АКА «Симург»
